Красная Шапочка в шапочке и без шапочки. Имя и дескрипция

Процесс по делу о пропаже этнографической подлинности сказки «Красная Шапочка» идет давно. Шлейф «неаутентичности» тянется за ней испокон веку. Это ставит ее под сомнение, почти под запрет, сделав для этнографов «заветной сказкой». Возникает впечатление, будто в этнографическом поле собиратели отказывались фиксировать эту сказку в ее канонической форме, т.е. в форме, знакомой нам по книгам Перро или братьев Гримм. С другой стороны, в наше время при публикации сказку «Красная Шапочка» принято числить не среди «французских народных сказок», но среди «сказок французских писателей»[1]. Даже так, немецкая «Красная Шапочка» порой рассматривается не как этнографическая запись, а как переработка сказки из книги Перро «Сказки матушки Гусыни». Locis communis! Как говорят в таких случаях, «врачи отказываются лечить».

Но так или иначе, сказка о девочке по имени Красная Шапочка является одним из наиболее обсуждаемых памятников мирового словесного творчества как среди профессионалов, так и среди любителей (не хочу никого обижать, называя дилетантом от итал. dilettante, лучше по Далю – аматер от франц. amateur в значении «знаток»). В этом плане с ней могут побороться за первенство, пожалуй, только такие титаны человеческой культуры, как «Золушка» или «Гамлет». Одни ищут «исторические корни», другие – «скрытые смыслы». Как в знаменитом стихотворении Маршака «Рассказ о неизвестном герое»: Ищут пожарные, / Ищет милиция…, / Ищут давно, / Но не могут найти… . Или все-таки находят, но уж слишком быстро.

Вот вопрос. Чтó (с ударением) мы  исследуем, во чтó, грубо говоря, тыкаем пальцем, когда говорим о сказке «Красная Шапочка»? Или, выражаясь простым математическим языком, является ли множество сказок под шапкой, извините за тавтологию, «Красная Шапочка» множеством самого себя? Отвлекающий маневр. Красную шапочку видят все, но саму сказку описать никто не может.

Сомнения в «невиновности», т.е. аутентичности этой сказки стали возникать давно. Известнейший американский исследователь фольклора Алан Дандис, в прошлом веке первый после Проппа, издал в 1989 сборник очерков нескольких авторов под названием «Little Red Riding Hood» с характерным расширением: «A Casebook» (одно из значений – «сборник судебных дел»). И речь не о природном остроумии Дандиса, это факт известный.  Но о том, как он видел и как подавал сказку о Красной Шапочке в качестве предмета (subject-matter) исследования. Согласно его описанию, это история маленькой девочки, которая носит красный колпак или накидку с капюшоном и которая несет корзину с едой и питьем своей бабушке, причем на своем пути непременно встретит злого волка[2].

Одноврéменно Дандис счел нужным сослаться на указатель другого, тоже именитого американского ученого Стива Томпсона «The Types of the Folktale» (1961), где дано «краткое изложение сюжета» (plot summary), включающее в себя два «сегмента»:

1. 1. 1. 1. 1. 1. 1. 1. 1. 1. 1. 1. 1. Пиршество волка. (a) Приняв облик матери или бабки, волк обманывает и проглатывает (b) маленькую девочку (Красную Шапочку), которую он встречает на своем пути к ее бабке.
                                    2. Спасение. (a) Волку разрезают живот, и его жертвы выходят наружу живыми; (b) живот ему набивают камнями, зашивают, и он тонет; (c) он падает и умирает.

Дандис смотрит на это следующим образом. Синопсис (synopsis) Томпсона дает вполне верное представление о сказке, если основываться на версиях Перро и особенно братьев Гримм, поскольку, к сожалению, на них опираются авторы большинства научных работ. Однако в этом представлении не отражено наличие аутентичных по своему характеру устных версий, в них содержатся важные детали, неизвестные по сказкам Перро и Гриммов, которые (разумеется, сказки. – ПБ), несомненно, восходят к этим устным версиям народных сказок. Отсюда, подытоживает Дандис, перед нами встает необходимость объяснения смысла и значения этой сказки.

В рассуждениях Дандиса кроются, по крайней мере, две ошибки с точки зрения философии науки. А философия науки не является собственно философией, будучи конкретной наукой с собственным эмпирическим базисом. Это «science of science», или, совсем по-детски, наука о том, «что такое хорошо и что такое плохо», когда ты занимаешься наукой. Во-первых, ученый не может ставить перед собой вопрос о «смысле и значении» чего-либо в окружающей реальности, т.е. проблему. Согласно концепции известного методолога науки Б.С.Грязнова, В качестве ответа мы всегда получим не научную теорию, а  утопию. Как бы красиво не выглядела утопия, все строится на грубых спрямлениях и ложных посылках. Казус в том, что в конечном счете элементы скрытого смысла усматривают в вещах, лежащих буквально на поверхности. «Постельная сцена» или красный цвет служат предлогом для поиска эротического подтекста. Мотив отправки девочки к бабушке истолковывается как мотив отправки матерью в мир мертвых (к бабушке) умершей дочери, вдруг явившейся в мир живых. Возможны и другие «марсианские» варианты подобных прозрений.

Во-вторых, хорошо сформулированная задача – половина решения. Наша задача состоит в том, чтобы точно определить, о чем сказка «Красная Шапочка», в чем состоит ее сюжетный ход (plot move), или тема, определяющая динамику и порядок описываемых в ней событий. В данный момент я употребляю термин «сюжетный ход» как синоним «сюжетной линии» (storyline), под которой в литературе принято понимать «линию жизни» (как на ладони) того или иного персонажа и его отношений с другими персонажами. Одна из метафор А.И.Никифорова, исследователя фольклора уровня Проппа, говорит, что в структурном отношении композиционным стержнем сказки является герой (курсив Никифорова. – ПБ).

Связь между терминами «сюжетный ход» и  «сюжетная линия» чем-то напоминает отношения между терминами «знак» и «символ». Свойство сюжетного хода – однозначность, свойство сюжетной линии – неоднозначность в значении «полисемия»). С одной стороны, понятия, стоящие за ними, на практике не всегда различаются, с другой – в повествовательном фольклоре, в частности, волшебных сказках, эти понятия стремятся к слиянию, что называется, по определению. Происходит это слияние в силу двух законов сказки. Оба закона открыты Проппом, хотя сам он считал эти законы, скорее, статистическими. Это законы одногеройности и абсолютного динамизма действия, которые запрещают любую форму психологизма. Поэтому психологов просим не беспокоиться. Сказка – это игра в обычном смысле, как шахматы: фигуры ходят как им положено.

Итак, перед нами сказка «Красная Шапочка». Повторим вопрос: о чем эта сказка? Ответить на него помогает сравнение с другими сказками. Обычно все так и поступают, не отдавая себе отчет в том, что обобщение может вместо существенных подсунуть несущественные признаки (вместо «бабушки» – «волка») и «проглотить» доверчивого исследователя. Такую злую шутку обобщение сыграло с Дандисом, если вспомнить, как он определял, о чем (или о ком) ведется речь в сказках о Красной Шапочке. См. выше: «это история маленькой девочки, которая носит красный колпак или накидку с капюшоном и которая несет корзину с едой и питьем своей бабушке, причем на своем пути непременно встречает злого волка». Если еще учесть и то, что головной убор красного цвета вовсе не является обязательным атрибутом героинь сказок, сближаемых априори со сказками Перро или Гриммов, останутся только три признака – отправка, точнее, отлучка с целью навестить бабушку, корзина с едой и питьем и встреча волка. Это неправильное определение сказок данного типа, но все им пользуются.

Отсюда неутолимая жажда к численным методам. Например, британский ученый Дж. Техрани путем сравнений, по наличию / отсутствию 72 интуитивно выделенных признаков (characters), которые Пропп называл «атрибутами», пришел к выводу, что сказка «Красная Шапочка» похожа на сказку «Волк и семеро козлят». Нетрудно понять, почему. В той и другой сказке волк проглатывает детей, девочку или козлят, а затем является спаситель, вспарывает волку брюхо и выпускает «пострадавших» целыми и невредимыми.

Однако без знания структуры подобные сравнения ничего не стоят. Об этом тоже писал Пропп: «утверждение, что сходные сказки похожи друг на друга, — вывод, ни к чему не обязывающий и ни к чему не приводящий»^[3]. Возможность (достаточность и необходимость) табулирования сказок была эмпирически доказана Проппом в его книге «Морфология сказки» (1928), которую вполне можно было бы назвать «Табуляция сказки». Звучит, может быть, не так красиво, зато по существу. Табулирование позволяет проявить структуру сказки и тем самым выявить сюжетную линию в ее тождестве с сюжетным ходом (зд. ходом действия). И – самое главное – суть задачи табулирования сказок состоит в приведении их к сопоставимому виду, без чего невозможно никакое исследование, основанное на сравнении. Следовательно, главная идея Проппа была в том, чтобы доказать, что волшебные сказки можно привести к сопоставимому виду, т.е. доказать возможность их сравнения в качестве строгой логической процедуры. Те, кто насмехался над ним, отрицали саму возможность исследования, продолжая заниматься бессистемным сравнением сказок.

Такова предлагаемая нами программа. Мы попытаемся ее реализовать, проводя сравнение двух сказок о Красной Шапочке в записи Перро (Le Petit Chaperon rouge) и братьев Гримм (Rotkäppchen) с двумя итальянскими сказками из собрания Итало Кальвино – «La finta nonna» (Подменная бабушка) и «Il lupo e le tre ragazze» (Волк и три девушки). Цветные таблицы, по сути, выступают в роли уравнений, описывающих последовательность мотивов в пространстве и во времени данной сказки, задаваемую оператором в виде деления на мотифемы. (Для простоты, в силу свойства экономичности троичных систем, мы рассматриваем сказку братьев Гримм не как двухходовую – от мотива отлучки до мотива съедения и от мотива появления охотника до мотива смерти волка, – а как одноходовую.) Графически мотифемы – это ячейки таблицы, или строки матрицы. В связи с этим пространственные интервалы семантически тождественны временным, а мотивы движения (пути) – мотивам нарастания событий (учения). С этой точки зрения волшебная сказка совершенно четко делится на три части так, что мотивы распределены между двумя переходами границы – «туда» и «обратно». Надо только иметь в виду, что «обратно» бывают разные. В сказке братьев Гримм «Шиповничек» королевич не возвращается, он идет дальше, а в афанасьевской сказке «Заклятый царевич» героиня делает «фуэте»: возвращается домой, чтобы затем вернуться к змею.

Срединный мотив является определителем матрицы данной сказки, который принадлежит пространству мотифемы подвига и втиснутый между мотивами движения «туда» и «оттуда», имея в виду момент  перелома ситуации  в повествовании. В сказке «Красная Шапочка», неважно с каким исходом, благополучным или нет, срединный мотив изображает «постельную сцену». Ее содержание – диалог между девочкой и волком, заканчивающийся ее триумфальным съедением в назидание всем прочим девочкам, которые вступают в разговоры с «незнакомыми дядями». Вот, о чем эта сказка на самом деле. Девочка послана матерью навестить больную бабушку, но в постели бабушки лежит волк, который съел бабушку и выдает себя за нее; девочка удивлена и напугана страшным видом бабушки, поэтому задает уличающие вопросы волку, который дает обтекаемые ответы (уходит от ответов); вопросы носят кумулятивный характер, по нарастающей, а в качестве финала звучит вопрос о зубах (зубы – это прямая улика), после которого волк съедает бедную девочку. Ср. диалоги между Остапом Бендером и гражданином Корейко, первый и второй. В первом Корейко выступает в роли Красной Шапочки, во втором – в роли Волка. Последний тем и заканчивается, что Корейко набрасывается на Остапа и пытается его съесть, извините, задушить.

Остается лишь придумать звучное название этому мотиву. Это тот искомый сюжетный ход (как синоним сюжетной линии), который мы так долго не находили и который, как оказывается, тождествен срединному мотиву. Теперь, оглядываясь назад, можно заметить, что тот же Никифоров в свое время, фактически, предвосхитил ввод понятия срединного мотива, установив для сказки «закон грамматической формовки действия». Уподобляя образование сказок словообразованию, он утверждал, что в сказке «есть ядровое (корневое) действие и тяготеющие к нему в порядке предшествования (префиксальные) и в порядке следования (суффиксальные и флексийные) действия (курсив мой. – ПБ)».

А теперь вернемся туда, где начиналось наше эссе. Сравним французскую и немецкую сказки с двумя итальянскими. На этот раз сделаем это на рациональной основе, выделив и строго обозначив срединные мотивы рассматриваемых сказок. Сказки с мотивами проглатывания девочки и вспарывания живота людоеду не требуют мотива поедания собственной бабушки, тогда как для сказок с мотивом поедания родной бабки и мотива чудесного бегства факультативным выглядит мотив, где девочка выступает в роли «полиграфолога».

Сказка в левом столбце представляет собой результат скрещивания или наложения сказки à la братья Гримм на вариант близкий к литовской сказке «О трех сестрах и одном брате» (Кербелите 38) с временным номером Аарне 327[4], которая окрасила мотивы первой (красной) главной мотифемы. Однако мотив чудесных вопросов и ответов оказался достаточно сильным и живучим, чтобы подавить и заместить собой срединный мотив и тяготеющие к нему мотивы сказки, образующей нижний слой повествования. Сказка в правом столбце относится к тому же типу, что и русская сказка «Баба-яга» (Аф.103). А срединный мотив в сказках этого типа такой. Протагонист так или иначе узнает о своей участи быть съеденным (догадка, подсказка, подслушивание), подкупает слуг людоеда (вариант: обманывает людоеда, который «покупается» на какую-то уловку) и совершает побег с последующим «чудесным бегством». Сказки данного ряда принято относить к типу Аарне 480 (Мачеха и падчерица), но было бы  правильнее выделить их в особый тип или присоединить к одному из уже существующих, скажем, к типу Аарне 312.

Все дело в тонкостях  метаописания. Тем более, что в рассматриваемой сказке «Подменная бабушка» мотив поедания близкого родственника сочетается с мотивом чудесных вопросов и ответов, а в конце этой цепочки – мотив догадки по хвосту: если у бабушки хвост, то это не бабушка. Как утверждают лингвисты, из двух контактирующих языков один всегда оказывается доминирующим. Так что мотив чудесного диалога подчинен мотиву догадки. Главное здесь – «говорящий» хвост. Во французских сказках этот момент подается не иносказательно. Об опасности быть съеденной девочку предупреждают кошка, ангелы или сам волк, говоря ей, что она ест плоть и кровь бабушки или матери[5].

Сейчас вполне можно утверждать, что слухи об отсутствии аутентичности сказки о маленькой девочке, которая вступает в пререкания с людоедом по поводу недостатков его внешности, «несколько преувеличены». Твердым десигнатором здесь служит не имя Красная Шапочка, а дескрипция – девочка, которую людоед съедает за неудобные вопросы (после этого – значит поэтому). Нет никаких доказательств неаутентичности этой версии (хотя несуществование недоказуемо в принципе). Единственный аргумент в пользу этой версии – публикация в 1697 г. книги Перро с ее необычайной популярностью, не прекращающейся до наших дней. В целом же не существует даже намеков на потерю сказкой «Красная Шапочка» её этнографической «тени». Напротив, как видно из сравнения французской и немецкой сказок с двумя итальянскими, мотив чудесного диалога (допытывания) свободно блуждает («бродит») по лабиринтам сказки, или, выражаясь современным языком, «вирусится», что гипотетически является признаком этнографической подлинности.

Конечно, с определенной точки зрения сказка Шарля Перро – это «обрезок» сказки братьев Гримм. В фольклорных записях второй половины XIX в. все-таки можно найти сказку (La piteta et le loup), имеющую такую же «обрезанную» структуру и тоже с моралью как в басне[6]. Но это только на первый взгляд. Эта сказка принимает лингвистически законченный вид, если ее разложить по образцу кумулятивной сказки. Эту возможность мы рассмотрим, продолжив тему «Красная Шапочка» в следующей работе. Было бы также любопытно выяснить, насколько тесно связаны между собой мотив поедания плоти близкого родственника и мотив запретных («лишних», «бестактных») вопросов. Скорее всего, первый из двух имеет позднее происхождение, будучи результатом внутрисказочного развития мотива угрозы съедения и / или оборачивания мотива съедения людоедом своих детей (см. русские сказки из «Баба-яга и Жихарь» и «Ивашко и ведьма»).

В чем действительно можно было бы попрекнуть Перро – это явно книжная трактовка мотива игнорирования предупреждения об опасности. Услышав грубый голос волка, девочка пугается, но вспоминает, что бабушка простужена. У братьев Гримм этот мотив тоже приобретает несколько книжный характер: дверь открыта настежь, девочка испытывает страх в доме бабушки, где ей было всегда приятно бывать, но она все равно идет к кровати. Исходная форма этого мотива, вероятно, такова. Девочка ест свою бабушку, а, когда ей об этом говорят, она остается глуха к чужим советам, идет к источнику опасности, задает положенные сказкой вопросы и оказывается съеденной, чтобы затем быть спасенной из чрева людоеда. Другой вариант, ведущий к другим последствиям: девочка прислушивается к «голосу разума» и, пользуясь уловкой с веревкой, самостоятельно избегает участи быть съеденной.

Во всяком случае, мотив смертельного диалога в структурном отношении абсолютно «фольклорен» («этнографичен»), так как видоизменяется (движется) по законам внутреннего развития сказки, а не по законам литературы. Да и то сказать, при всем уважении к великой французской культуре трудно поверить, что книга Перро, предназначенная для придворного общества, вдруг стала настольной книгой в домах простых крестьян.                                                                                                                             

Скачать