Чем больше работаешь над теорией сказки, тем больше убеждаешься, что описывать сказку удобнее на языке геометрических, в частности, топологических образов. Если считать доказанным тезис о «несостоятельности общепринятого взгляда, противопоставлявшего модели математики моделям других наук»[1], можно предположить, что модели гуманитарных (исторических) наук по своему характеру принципиально ничем не отличаются от моделей естественных наук[2].
Как заметил выдающийся исследователь фольклора Алан Дандис, «исследование является научным только тогда, когда оно состоит в построении и тестировании гипотетических абстрактных моделей» («the study is scientific insofar as a hypothetical abstract model is constructed and tested»). В этом замечании знаменитый американец не только определил понятие науки, т.е. понятие научного предложения в том смысле слова, который ему придавал Карл Поппер, но и решил по-своему загадку индукции. Индукция – это движение мысли не от частного к общему, а от частного к гипотезе, абстрактной модели. Вместе с этим становится неактуальным, по крайней мере, неочевидным, противопоставление естественных и исторических наук («наук о природе» и «наук о духе») по характеру понятий, номотетических и идеографических, или по методу, т.е. по характеру самой познавательной деятельности, объяснения и понимания.
Вот только геометрия нам понадобится не обычная, а так называемая «резиновая геометрия», или топология, которая способна перетягивать одни фигуры в другие без разрывов и склеиваний. Пожалуй, прибегая к таким сильным средствам изображения (сиречь: искажения путем наложения запретов или границ) фольклорной действительности («фольклора как действительности», а не «фольклора и действительности»), эту действительность только и можно «уловить и определить».
Начнем издалека. А именно с того, что самый первый образ, с которым сталкиваешься при изучении фольклора, еще не зная, что он по своей природе геометрический, – это образ, обозначаемый словом «многообразие» как синонимом «поверхности» в многомерных пространствах. Разумеется, термин этот возник в обыденном языке задолго того, как ему приискали место в математике. Сначала должно было быть сконструировано понятие, являющее собой некий предикат, а затем к нему был подобран (приставлен) термин, обозначающий наиболее близкое по смыслу обыденное представление: «… лишь предикат … должен указать, чтó представляет собой субъект, т.е. первоначальное представление» (курсив Гегеля. – ПБ)[3].
В данном случае предикатом (собственно понятием многообразия) служит свойство каждой точки иметь окрестность, гомеоморфную любой другой точке, принадлежащей этой поверхности. Так, что, когда Пропп писал о «лабиринте сказочного многообразия, которое в итоге предстанет перед тобой, как чудесное единообразие»[4], он писал о том, что видно невооруженным глазом, но очень туго поддается описанию так называемыми «простыми словами». Если продолжать придерживаться языка математики, многообразие (поверхность) сказки имеет некоторый предел. Но, чтобы показать его существование, нужна особая техника («особые приемы») в виде табуляции сказок. Во-первых, табуляция позволяет привести множество сказок к сопоставимому виду, что является необходимым условием применения сравнительного метода. Во-вторых, выявленная в результате табуляции структура сказки позволяет делать общезначимые (аподиктические) суждения как о происхождении отдельных сказок, так и о происхождении сказки как вида фольклора. По поводу обвинений Проппа в «скелетировании» (читай: табуляции) сказки. Вероятно, подразумевается, что этим он искусственно «опрощал» сказку. Однако вспомним, что сказочные образы сами по себе очень просты. В воображении носителя традиционной культуры может возникнуть образ змея о трех головах (хоботах), но ничего похожего на какую-нибудь мадагаскарскую «руконожку».
Итак, сказка или волшебная сказка как максимальное выражение свойств фольклора, может быть уподоблена гладкому (без «дырок») трехмерному многообразию, компактному и односвязному. То есть сказка, какой мы ее знаем (сами того не зная), является трехмерной сферой – границей четырехмерной сферы. Признаков тому много, только мы их не замечаем. При описании того или иного явления исследователи фольклора в качестве пояснения часто прибегают к отсылкам (гиперссылкам) в виде кратких упоминаний в скобках: «сравни то-то». В чем смысл этого действия? Здесь мы возвращаемся к уже не однажды цитировавшемуся пропповскому тезису с новой стороны: «Часто элемент, неясный в одном тексте, очень ясен в тексте параллельном или другом»[5].
В квантовой теории, где математики, кажется, больше, чем физики, это наблюдение называется суперпозицией, которая тоже может рассматриваться как свойство четырехмерного пространства. Элементарные частицы фольклора, образы или мотивы (как образы действия) до момента анализа / исполнения («измерения») находятся в состоянии суперпозиции. Это значит, что они находятся одновременно в двух и более состояниях («местах», или «моментах»). Допустим, в качестве элемента сюжета волшебной сказки и элемента сюжета некоторого обряда, инициации или свадьбы.
Данное наблюдение можно истолковать как «телепортацию», мгновенное (мысленное) перемещение в фольклорном пространстве из одной сказки в другую, не пересекая физическое (географическое) пространство между ними. Мы это делаем, например, тогда, когда указываем наличие мотива «агонист меняет свой голос» в таких разных (отдаленных) сюжетах, как Аарне 333 (Красная Шапочка), Аарне 123 (Волк и козлята) и Аарне 327 (Мальчик и ведьма). Сказка пробегает все возможные деформации (трансфигурации), или, возможно, зацикливается, обнаруживая свои собственные следы.
Вообще, мы мыслим сказки локально в категориях трехмерного мира так, что: из любой фиксированной сказки (точки) можно провести три оси, которые перпендикулярны друг другу попарно. На первой оси x откладываются шаги сказки – от ближайших соседей ко все более отдаленным. Это её классификация. На второй оси y откладываются ходы сказки, так как теоретически сказка может иметь любой число ходов, которые делятся на более мелкие составные части. Это её структура, или морфология. На третьей оси z откладываются слои сказки. Это ее происхождение, или история её сложения.
Внезапно возникающие на нашем пути сравнения являются признаком существования четвертой оси, которая уходит в новое измерение, неосязаемое (свернутое) для обитателей трехмерного мира. Здесь можно принять как гипотезу, что четвертым измерением сказки является персонажная схема[6].
Теперь, конечно, не без подсказки математиков, мы пришли к тому, что при визуализации структуры сказки удобнее пользоваться образом гиперсферы. Скажем так. Сказка живет на трехмерной сфере, т.е. на поверхности четырехмерного шара. При этом существует непрерывное перетаскивание этой поверхности в множество (других), без склеиваний и разрывов[7]. Видеть мы можем только куски этой поверхности, т.е. окрестности, вырезанные из трехмерной сферы и превращенные, путем непрерывного изгибания, в многообразия локально гомеоморфные трехмерному пространству (в виде шара). Перебираясь (переносясь) от одного куска к другому, мы натыкаемся на сходные мотивы.
Понятно, что гиперсферу сказки (трехмерную сферу в четырехмерном пространстве) нельзя наложить на глобус (двумерную сферу в трехмерном пространстве). Следствием этого является вывод о невозможности создания глобального каталога фольклорных мотивов, как бы мы ни (или не) определяли понятие мотива. Только локальные этнические (не ареальные!) каталоги, которые описывают отдельные традиции, т.е. «выпрямленные» куски трехмерной сферы. Этот принцип (не путать с европоцентризмом) интуитивно положен в основу системы Аарне, которая отображает одно из таких локальных пространств, а именно германские сказочные сюжеты. За основу им были взяты собрания немецких сказок братьев Гримм и датских сказок С.Грундтвига. Этого же принципа придерживался Пропп, взяв за основу описания волшебной сказки всего 100 сказок из афанасьевского сборника «Народные русские сказки».
Настоящая заслуга Аарне в создании не указателя, а системы описания, базирующейся на принципе однородности фольклорного пространства, позволяющего выделять точки с одной и той же системой координат. Тот факт, что Аарне не повезло родиться европейцем, а не китайцем, ничего не меняет. Таким образом, создание глобального географического каталога фольклорных мотивов теоретически порочно и потому провально. Проблема в том, что открытия Веселовского, Аарне, Проппа в этой области поражают своей простотой и, вероятно, по этой причине не ценятся, причем не только дилетантами. А простота этих открытий заключается в необычайной топологической интуиции их авторов.
Если волшебную сказку и в целом пространство фольклора уподобить четырехмерной сфере, то мы, будучи трехмерными существами, «ползаем» по её поверхности, которая представляет собой трехмерную сферу, и не можем видеть всю эту загибающуюся от нас в разные стороны поверхность «без края». Видеть эту этническую непрерывность мы можем только локально, кусками, или окрестностями, которые мы, по аналогии с поверхностью двумерной сферы, путем непрерывного изгибания «уплощаем» до трехмерной сферы отдельной этнической традиции (см. выше). Этой работой занимаются и весьма успешно исследователи фольклора разных стран, издавая каталоги или каталогизированные сборники сказок народов мира. Естественно, возникает вопрос: чего хотят добиться создатели ныне широко рекламируемого «аналитического каталога»? Заменить собой мировое сообщество исследователей фольклора, что, надо думать, невозможно, или запретить работу по созданию каталогов по системе Аарне? По понятным причинам мы оставим эти вопросы без ответа.
Кто-то может подумать, что, представляя волшебную сказку в виде гиперсферы, или трехмерного многообразия (поверхности), я просто хотел немного пошутить. Безусловно, какая-то доля шутки во всем этом есть, но только в особом философо-научном смысле – мысленного эксперимента. Как писал Б.С.Грязнов: «Наука, как карикатура, должна намеренно подчеркнуть и преувеличить характерные черты (курсив Б.С.Грязнова. – ПБ)». Именно ряд экспериментов (сравнений), т.е. индукция, позволяет нам видеть сказку как абстракцию. Как говорят в случаях встречи со сложными абстрактными идеями, это надо увидеть. В общем, хочешь понять предмет этнографии – нарисуй. Или, выражаясь совсем по-детски: «Я привык видеть, чем дышу».
