«Критика критики» финской школы в работе Дж.Теграни верна по форме, но неточна по содержанию. Это касается его трактовки взглядов Проппа на указатель Аарне.
Пройдя как бы мимо Проппа, Дж.Теграни совершает две фатальные ошибки. Во-первых, пусть с оговорками, переносит на фольклор представления о биологической эволюции, что выражается в использовании филогенетического метода. Во-вторых, не различает понятие метода как способа самодвижения предмета и метода как способа счета.
Дж.Теграни дважды ссылается на «Морфологию сказки», в начале и конце своей статьи, тем самым задавая рамки текста, но при этом имя выдающегося русского ученого не упоминает. Почему я об этом говорю? Позицию Проппа никак нельзя свести к утверждению, что устные традиции слишком изменчивы и нестабильны, чтобы их можно было классифицировать на отдельные группы по признаку общего происхождения, и поэтому классификация международных типов часто носит поверхностный характер[1].
Согласно Проппу, указатель Аарне как «список сюжетов» имеет огромное значение в роли практического справочника, существенно облегчающего работу со сказочным материалом. Но в то же время он отмечает, что выделенные Аарне сюжеты, называемые типами, не являются собственно научной классификацией, если последний вообще к этому стремился[2]. Пропп считал, что определения сюжетов у Аарне нарушают, по крайней мере, два правила классификации: запрет на пересечение понятий и запрет на включение одного члена классификации в объем другого.
Но суть даже не в этом. В целом позиция Дж.Теграни уводит нас в реалии первой трети XX века, т.е. к тому, с чем приходилось спорить Проппу. Как пишет Дж.Теграни: «Данные для исследования были получены из 58 вариантов ATU 333/123, доступных в английском переводе, из 33 популяций»[3]. Почему эти варианты объединены под грифом «ATU 333/123» – неизвестно. Вероятно, по сходству 72 мотивов, или, в терминах самого Дж.Теграни, «переменных сюжета» (plot variables). «Единственный “вывод”, который можно сделать из такой переписки, – писал Пропп, — это утверждение, что сходные сказки похожи друг на друга, — вывод, ни к чему не обязывающий и ни к чему не приводящий»[4]. Увеличение количества данных, пусть многократное, ничего не дает.
В связи с этим Пропп возражал Сперанскому, который считал собранный к тому времени материал недостаточным: «… дело не в количестве материала. Дело в ином: в методах изучения». А филогенетический метод – это старый количественный метод в новой оболочке. Изменился только способ счета.
Главная претензия, которую Проппа предъявляет к Аарне, состоит не в недостаточной точности определений типов, что якобы может быть устранено с помощью увеличения числа данных. Эта замечание касается того, что типы сказок должны определяться принципиально иным методом. Не по наличию в них тех или иных «ярких моментов», когда четкое (объективное) отграничение одного сюжета («номера») от другого невозможно в принципе, а «по построению сказок», или по «дробным составным частям». Любопытно, что выдвигая свою гипотезу, Пропп проводил параллель между биологией (ботаникой) и фольклором.
Гипотетически против такого противопоставления можно возразить, сказав, что «яркие моменты» как их не назови, мотивами или «переменными сюжета», и есть «составные части» сказок. Но Пропп под составными частями имел в виду не мотивы, составные части сюжетов сказок, а «морфологические элементы», составные части структуры сказки, определяющие, какое значение мотивы имеют для хода действия.
Эти элементы Пропп называл функциями. Однако этим термином он ошибочно указывал на те же мотивы, только в их обобщенной форме. Вслед за ним в этом ошибся и Алан Дандис. Он правомерно вернул мотив на его законное место в терминологии фольклора, но, обозначая функцию Проппа термином «мотифема» не увидел, что имеет дело с понятием мотива. Настоящим элементом структуры сказки, т.е. мотифемой, следует считать понятие определения функции, которому Пропп не придавал статус самостоятельного теоретического объекта.
В таком виде пара мотифема – мотив (читай: «абстрактная структурная единица / инвариант» – «конкретный сюжетный фрагмент») выступает аналогом пары ген – морфологический признак[5]. Сравнение само по себе, может быть, и верное, но является подсказкой не для этнографов, исследователей фольклора, а для генетиков. В этом смысле, идея Докинза оказывается потенциально верной при выполнении двух топологических свойств. Во-первых, при различении понятия мема как единицы передаваемой информации и понятия мема как фольклорной единицы (фрагмента текста). Во-вторых, при учете того, что фольклорные мотивы отделимы друг от друга, а признаки живых организмов нет. Отсюда различие в характер зависимости между генами и мотивами как элементами системы.
В связи с этим следует заявить нечто очень важное для истории науки. Пропп почти на четверть века опередил фон Берталанфи, не только точнее его сформулировав понятие системы, но и применив общую теорию систем на практике, при анализе волшебной сказки. Вот короткий абзац, с которого начинается «Морфология сказки». «Слово морфология, – пишет Пропп, – означает учение о формах. В ботанике под морфологией понимается учение о составных частях растения, об их отношении друг к другу и к целому, иными словами — учение о строении растения (курсив Проппа. – ПБ)»[6].
В современной биологии морфология так и определяется – как учение о формах и строении живых организмов. Фраза «учение о составных частях растения, об их отношении друг к другу и к целому» говорит нечто гораздо большее, определяя понятие системы. Достаточно слово «растение» заменить словом «явление». Однако, развивая свою теорию, Пропп не уподоблял прямо признаки растений составным частям волшебных сказок. Речь идет об идее строения как таковой, а не о сходстве общего плана строения. Общим планом строения живых организмов является схема строения тела: корень, ствол, ветви, листья или голова, туловище, конечности. Общим планом строения сказок является таблица, или матрица (строки и столбцы). Предметы биологии и этнографии различны. Соответственно этому должно проводиться сравнение таксонов, биологических видов и типов сюжетов.
