Вся эта «филогения» сказок о девочке, что идет к бабушке, сводится к выяснению отношений между сюжетами Аарне 333 (Красная Шапочка) и Аарне 123 (Волк и козлята). В указателе Аарне, следовательно, в рамках европейской традиции, сказки двух этих типов достаточно хорошо различимы. Но если выйти за пределы Европы, возникает вопрос, к какому типу отнести восточноазиатские сказки о бабушке-тигрице, которые по своим мотивам одинаково похожи на оба типа. Одни ученые считают, что их следует прямо отнести к типу Аарне 333, другие полагают, что они занимают промежуточное положение между типом Аарне 333 и типом Аарне 123. Такова интрига классификации, если угодно, музеефикации, этого восточноазиатского сюжета. Пока за неимением лучшего присвоим ему временный музейный номер: Аарне 333/123.
Что касается задачи происхождения трех указанных типов, известны два способа ее решения. Согласно идее Б. тер Хаара, идущей от Алана Дандиса, сюжет Аарне 333/123 возник в Китае и распространился с востока на запад, а затем на каком-то более позднем этапе разделился на линии, породившие сюжеты «Красная Шапочка» и «Волк и семеро козлят»[1]. По мнению британского ученого Дж. Теграни, филогенетический метод диктует нечто иное. Как он пишет: «объяснение взаимосвязи восточноазиатских сказок с типами ATU 333 и ATU 123 заключается в том, что первые произошли от двух последних, а не наоборот». Это означает, что сказки о бабушке-тигре представляют тип, возникший в результате слияния элементов сказок, относящихся к типам. Соответственно, определяющие черты общие для восточноазиатских сказок с временным номером Аарне 333/123, с одной стороны, и Аарне 333 и Аарне 123 с другой, являются не результатом наследования от одного предка, а результатом заимствования. Понятно, что в этом случае распространение должно было идти с запада на восток.
Простое чтение сказок показывает, что число сюжетов и мотивов весьма ограничено. Тоже можно сказать об атрибутах. Множество всех атрибутов (персонажей и их действий) является нечетким («пушистым»), но компактным. Например, чтобы навредить, надо войти в доверие. Как пишет Пропп, воровство не может произойти раньше взлома двери (топором, фомкой, отмычкой). И этот закон имеет силу во всех возможных этнографических мирах. Вместе с тем есть моменты, которые позволяют отличить восточноазиатскую фольклорную традицию от европейской, а вместе с тем зафиксировать факты заимствований. Но для этого необходимо смотреть на сказки сквозь таблицу мотифем.
Сначала мы придем к выводу («увидим»), что восточноазиатские сказки о бабушке-тигрице под временным номером Аарне 333/123 относятся к типу Аарне 327 (Чудесный побег)[2]. Более частные наблюдения будут касаться способа опознания матери по наличию и отсутствию родинок или пятен на лице и способу опознания (уличения) людоеда по пальцу брата или сестры. Первый атрибут входит в мотив вредительства, второй – в мотив чудесного побега.
В европейской традиции персонажи опознают мать по голосу и рукам, а людоеда – по наличию хвоста или шерсти на ногах. Мотив звонкого как колокольчик голоса и мягких материнских рук едва ли можно рассматривать как результат европейского влияния. Голос и руки матери являются одним из универсалий в культуре и психологии. Но здесь огонь, там вода, здесь перековка, там промывание родниковой водой для чистоты звучания голоса, здесь отбеливание лап тестом и мукой, там натирание для мягкости листьями батата.
Наконец, заимствованием из европейских сказок можно счесть мелькнувший однажды мотив диалога в сказке «Пантера»: большие глаза, пятна на лице, большие ноги. Во-первых, в двух других сказках мы видим только один атрибут – родинки на лице. Во-вторых, мотив диалога находится явно не на месте, поскольку не занимает позицию срединного мотива, как это бывает в сказках типа Аарне 333 (Красная Шапочка). Заимствование видится также в мотиве переодевания пантеры в платье матери в китайской сказке или в мотиве разрезания живота людоедки в японской сказке. Так, данные примеры постепенно подводят нас к пониманию того, как вообще возможно отличать заимствованные черты от унаследованных (автохтонных).
Различие кроется в предметных указателях, внутренне присущих той или иной традиции. Признаком заимствования («горизонтального переноса») атрибутов («предметов», или «инструментов») является сохранение общего строя сказок принимающей стороны. В традиционной (устной) культуре при заимствовании неизменным остается то, что не осознается, а именно: парадигматика (строй) местных сказок. Это становится видно из того, как заимствованные мотивы, их комбинации или фрагменты, встроены в тело сказки. Они выглядят как «заплаты», обнаруживая свою чужеродность.
Вместе с тем не существует универсального метода определения, какие именно статьи предметного указателя данной традиции заимствованы, а какие унаследованы от общего предка. Следуя Веселовскому, как заимствование, так и (осмелимся добавить от себя. – ПБ) родство мотивов, приходится доказывать для каждого отдельного случая[3]. Из этого возникает ошибочность («неместность») филогенетического метода применительно к фольклору в том и заключается, что он претендует на универсальность. Внешняя успешность этого метода, буквально, завораживающая его сторонников, объясняется не его научной глубиной, а свойством, о котором писал Веселовский, – податливостью самого материала, с которым, этнографам, изучающим фольклор, приходится иметь дело.
Тем более, что применение филогенетического метода к фольклору основано на отрицании того факта, что общий план строения (структура) живых организмов принципиально отличается от общего плана строения (структуры) единиц фольклора. Через это отрицается понятие структуры, а с ним отрицается положение, согласно которому каждый фольклорный нарратив представляет собой систему. Так что, в конечном счете, сравниваются не целостные явления, а бесформенные кучи признаков, никак между собою не связанных.
Теперь ответить на вопрос, куда в Восточной Азии могли деться сказки на сюжеты Аарне 333 и Аарне 123 после их смешения (столкновения, слияния), можно следующим образом. При указанном способе классификации сказок «Бабушка-тигрица» как сказок типа Аарне 327 вопрос отпадает сам собой. В восточноазиатской традиции сюжеты Аарне 333 и Аарне 123 в их классической форме никуда не исчезали, так как никогда не возникали. В китайских и японских каталогах они не зафиксированы.
Восточноазиатские сказки, а именно те, что Дж. Теграни рассматривает как результат скрещивания сюжетов Аарне 333 и Аарне 123, относятся к достаточно четко опознаваемому типу Аарне 327, который более подробно определяется так: дети попадают к людоеду, но избегают участи быть съеденными. При этом можно говорить о существовании двух независимых исторических центров (ареалов) распространения вариантов сказок типа Аарне 327, являющихся реализациями очень древнего, по определению первобытного типа.
С исторической, или диахронической точки зрения (от простого к сложному) вариант, когда герой спасает самого себя, кажется более простым и следовательно, более древним (исходным, предковым), чем вариант, где один из двух героев спасает себя и другого, или спасается посредством другого. Соответственно, вариант Аарне 327 (Бабушка-тигрица) с более сложной сюжетной линией, присущ именно восточноазиатской традиции так же, как тип Аарне 333 (Красная Шапочка) присущ европейской традиции.
С математической, или синхронической точки зрения, явления фольклора («фигуры речи») можно уподобить геометрическим фигурам. Например, окружность проще эллипса, поэтому не может быть «предком» эллипса. В данном отношении простота означает вырожденный случай, определяемый наложением дополнительных ограничений. Напротив, сказка типа Аарне 327 с парным, или двухфокусным протагонистом (эллипс), являясь более богатой по параметрам фигурой, чем сказка того же типа с непарным или однофокусным протагонистом (сфера), должна рассматриваться как «потомок» последней. В исторических науках, включая естественную историю, добавление условий не ограничивает, а расширяет, т.е. усложняет, развивает тот или иной «сюжет».
Сходным образом, т.е. как усложнение более простых фигур, следует рассматривать сюжеты типа Аарне 333 и Аарне 123. Логически эта предковая фигура есть простейший, вырожденный член семейства, из которого два упомянутых типа получаются не добавлением сложности, а снятием ограничений за счет использования в качестве метки для классификации (способа описания) инварианта относительно более общей (широкой) группы преобразований. Нам остается выяснить, что собой представляет инвариант (сюжетная линия, или, по метонимии, персонажная схема), который задает более общую характеристику по отношению к сюжетам Аарне 333 и Аарне 123. Это означает, что мы накопили вполне твердые навыки в проведении разнообразных экспериментов над сказками, чтобы вплотную приблизиться к тайне зарождения сюжета Аарне 333.
Скачать
