В текстах К.Леви-Стросса, с точки зрения философии науки, или, точнее, логики и методологии науки, изначально заложены, по крайней мере, две фатальные ошибки.
Во-первых, в этих текстах не разграничены понятия мифа как формы познания и мифа как вида повествовательного фольклора[1]. Вообще говоря, существуют три самостоятельные формы познания. Это миф, философия и наука. Миф есть познание посредством образов, когда предмет (S) и объект (O) исследования не различены. Философия есть познание посредством идей, когда предмет (S) и объект (O) исследования различены, но мышление абстрагируется от предмета. Наука есть познание посредством терминов (понятий), когда предмет (S) и объект (O) исследования различены: объект является результатом «правила» абстрагирования от предмета по формуле .
Во-вторых, в этих текстах нечетко противопоставлены, точнее, неверно отделены друг от друга понятия предмета исследования и объекта исследования, или, образно говоря, означаемое от означающего. Это важно. В формулировке Б.С.Грязнова, предметная область исследования как множество вещей (явлений), существующих независимо от деятельности человека, в познании только выделяется. В то же время объект исследования как объект теории есть то, что буквально конструируется, создается самим исследователем, представляя собой процесс воспроизведения предмета в мышлении (человеческом разуме).
В незнании, или, скажем мягко, игнорировании, этих фундаментальных положений состоит внутренняя форма «французского структурализма», т.е. персонального структурализма К.Леви-Стросса. Заметить это не так просто, поскольку в его текстах синтаксис, фактически, заменяет семантику.
Свою внешнюю форму К.Леви-Стросс берет как бы взаймы, но не отдает, из книги В.Я.Проппа «Морфология сказки» (1928) и книги А.Ф.Лосева «Диалектика мифа» (1930). Именно в последней, кажется, впервые миф рассматривается именно не как выдумка, а как особая форма познания, кстати говоря, с использованием терминов «структура мифа» и «формула мифа».
Все это вместе взятое, в конечном счете, наводит на мысль о связи между французским и британским структурализмом (подробности в тексте статьи).
Принято считать, что у каждого из двух видов структурализма свои «источники» и свои «составные части». Однако, в сущности, структурализм К.Леви-Стросса можно считать лишь реакцией на функционализм Б.Малиновского, который, как говорят математики, с точностью до поворота, есть не что иное, как «британский структурализм».
Будучи реакцией на функционализм, учение К.Леви-Стросса возникает как проблема. Иначе говоря, оно возникает не как теория, в значении «результат решения научной задачи», но как способ интерпретации уже существующей теории. В данном случае, это интерпретация теории функций Малиновского, которая до сих пор господствует в этнографии, если говорить о спонтанном функционализме подобно спонтанной логике или спонтанному материализму.
По Малиновскому, мифы являются тем, чем они кажутся, тем, что лежит на поверхности, а не символами каких-то скрытых смыслов («реальностей»)[2]. Смысл мифа следует искать в психологии (читай: в «человеческом разуме»), извлекая его из социального контекста («context of social life»), т.е. совокупности отношений мифа с другими элементами культуры (при том, что данная совокупность отношений читается как структура мифа). Как утверждает Малиновский, миф говорит носителям культуры нечто большее, чем то, что содержит в себе рассказанная история («mere story»).
Так что, если отличать теорию от способа ее интерпретации, «французский структурализм» в отношении «функционализма» («британского структурализма») как научная революция, или смена парадигмы, не состоялся. В целом К.Леви-Стросс развивал старые идеи, критиковавшиеся еще в 20-х годах XX в. Высокомерие К.Леви-Стросса – это высокомерие конструктора по отношению к изобретателю прибора. Беда в том, что после вмешательства К.Леви-Стросса прежде неказистый с виду «прибор» функционализма в перевернутом виде приобрел более аккуратную форму, но совершенно перестал работать, превратившись в некое подобие собрания религиозных догматов.
